?

Log in

No account? Create an account
Олег Куваев, "ЭЙ, БАКО!" (2) - Аутоаутопсия и аутопсия доктора-лектора
Февраль 7, 2008
11:36 am
[User Picture]

[Ссылка]

Previous Entry Поделиться Next Entry
Олег Куваев, "ЭЙ, БАКО!" (2)

       Было раннее утро. В открытое окно веранды шел лёгкий воздух, непостижимая тишина. В этой тишине кто-то протяжно кричал:
       - Мацо-о-ни! Ма-а-а-цо-они!
       Рощапкин смутно вспомнил узкие средневековые улочки, по которым они вчера с Кекецем добирались домой. Почему этот город так любили люди возвышенного строя души: Есенин, Пастернак и Пушкин Александр Сергеевич? Скрипнула дверь, вошёл всклокоченный Кекец и знаком предложил ему одеваться.
       - На работу? - шёпотом спросил Рощапкин. Кекец как-то странно покачал головой: вначале положительно, потом отрицательно.
        Они вышли на улицу и по сбегавшим вниз булыжным закоулкам, мимо затейливых прошлого века особнячков со столбиками, и верандами, и лестничками, похожих на шкатулки в комиссионке, в ранней прохладе улиц прошли они неизвестный Рощапкину путь, и очутились перед дверью, на которой была крупная надпись "ХАШНАЯ".
       Несмотря на ранний час, дверь была распахнута чуть не настежь. Внутри стояли столики, за столиками сидели мужики в ужасной щетине и ели из дымящихся мисочек. Перед каждым стоял графинчик и стопка.
       - Дорогой, - сказал Кекец. - Ты видишь народный обычай? До семи утра, если ты вчера пил можно выпить немного водки и съесть хаши. Такой специальный суп.
        Меж тем напитавшиеся вставали из-за столов с видом людей, выполнивших спозаранку важную государственную работу. Наверное, шли бриться.
       - А после семи? - рассеянно спросил Рощапкин. - А не водки?
       - Только до семи и только немного водки. Иначе алкоголист, - убеждённо сказал Кекец. - И обязательно хаши.
       Официант быстро принес и миски, и графинчик. Даже на глаз было видно, какой он холодный.
       - Такой обычай, - повторил Кекец, наливая водку. - И ни один грузин еще от этого обычая не умер.
       Они выпили, и Рощапкин с наслаждением начал есть острое горячее хаши.
       - Ты в отпуске? - спросил Кекец.
       - Да, - твердо сказал Рощапкин.
       - А мне на работу. Я банщик. Людей мою. Серные воды знаешь?
       - Читал у Пушкина.
       - О! - Кекец торжественно поднял палец. - У нас каждый банщик это читал.
       Улицы наполнялись дневным зноем. С достоинством шли тщательно выбритые мужчины, смуглые женщины с продуктовыми сумками. Звенел смех, мчались куда-то пацаны с завязанными на животе полами ковбоек. Закоулками старого города они вышли к Куре.
       На отвесных скалах на той стороне реки стояли кирпичные дома, и балконы домов висели над бездной, торчали развалины не то крепости, не то церкви, а перед крепостью над рекой сидел на коне атлетический бронзовый воитель, без рубашки, но при мече. Красивый и гордый парень был этот воитель. И Рощапкин дрогнул, увидев, что он смотрит на раскинувшийся внизу город, древний Тифлис, преемник картлийской столицы Мцхеты, смотрит на реку Куру, на землю, где шли железные легионы Помпея, .куда рвались персы-огнепоклонники и восточноримское христианство, где шли монголы и аббасиды, а земля жила, и великий Пушкин оставил здесь часть своего сердца, а редкий человек Грибоедов оставил здесь свой прах.
        Кекец отправился служить человечеству под вывеску "НАРОДНЫЕ БАНИ", Рощапкин ненадолго пошел в противоположную сторону, где ещё раньше заметил две церкви: одна была из дикого циклопического камня и полуразрушена, а перед второй, сразу за неприглядной стеной жилого дома, начинался зеленый заборчик, газон, и сквозь газон вела бетонная тропка, вообще всё было как на даче рачительного хозяина: подкрашено, подмазано и виден неусыпный хозяйский глаз.

       В заброшенной церкви пахло пустотой и мышами. Века ничего не могли поделать с окатанной речной булыгой, они выедали только цемент, да рассыпаться начали кирпичные угловые башенки. Позеленевшая медная вывеска извещала, что церковь эта старая, VIII век, и строить её начал Баграт, а закончил Вахтанг. Рощапкин подумал о том, догадался ли, нашел ли время Баграт положить первый камень, оставив работягам доделывать остальное, или просто разрешил, подписал техпроект. У царей в те времена хватало забот, так как по соседству скакали по завоёванным просторам, точили холодное оружие чингизиды, а может, даже не точили, в надменной монгольской спеси поглядывая на крохотное государство. Так что Баграт и Вахтанг были тут вроде символом, если всех работяг писать - никакой меди не хватит. А работяги, наверное, строили от души, не только для оклада, потому что верили в бога.
       За соседнюю оградку, по бетонной тропинке шли люди, женщины в чёрном, старики в арабских башлыках, несмотря на жару, и зеваки.
       Бездельный отпускник Рощапкин тоже отправился поглазеть. Людей в церкви было немного. Служба ещё не начиналась. Рощапкин отошел к дальней стенке, поднял глаза на купол. На куполе сверкала свежая роспись. В центре росписи находилась мадонна с младенцем. Выглядело это так: на садовой скамеечке, какие можно увидеть в любом парке государства, сидела женщина в коричневой цигейковой шубке и держала в руках ребёнка, завернутого в байковое одеяло. Младенец был здоровый, нормальный младенец, готовый для детских яслей. А женщина была нормальной домохозяйкой, озабоченная младенцем, мужем и другими заботами середины XX века.
       Внизу лентой располагалась другая сцена. "Христос с апостолами", - с трудом сообразил Рощапкин. Апостольская летучка выглядела совсем по-земному: за дощатым столом во дворе, где обычно бьют домино, сидели пенсионеры, вышедшие подышать свежим воздухом. Один из пенсионеров рассказывал занятную историю времён давней юности. Остальные - "во даёт!" - слушали.
       Сверху же над приземлёнными мифами летел ангел в настоящей ангельской форме, при хламидке и крыльях. Точнее, это был не ангел, а ангелица, и прозрачная хламидка не скрывала, а только подчеркивала отчаянные формы ангельской плоти. Неведомый мастер - враг отвлеченности во всех ее проявлениях, гениально земной человек создавал эти фрески. И тем создавал опиум для народа.

        На бане, где работал Кекец, висел кусок бумаги с чернильной грузинской вязью и русским текстом "МЫТЬ НЕТ". Никто Рощапкина тем не менее не задержал.
       Окон внутри бани не было, светили тусклые лампочки в каменных сводах, а когда он толкнул очередную дверь, то увидел сводчатый купол с дырой. В дыру падал солнечный свет и как раз попадал на стол. На столе стоял нормальный русский самовар, а вокруг сидели голые жилистые банщики в клеенчатых фартуках и пили чай. Оказалось, горкоммунхоз именно сегодня, не предупредив даже банщиков, решил баню закрыть на ремонт и на приведение ее к уровню современной жизни: заменить кованые крюки, на которые вешали одежду поколения тифлисцев, пластмассовыми, убрать каменные лежаки, где возлегал с присными Ираклий II, пробить широкие окна.
       Вернулся один из банщиков, посланный на рынок за бутылью вина и острым сыром сулугуни. После этого посылали еще раз. После третьего раза Кекец сказал, что, раз баня закрыта, он с дорогим гостем немедленно сядет в машину и поедет в родную деревню. Сам Кекец будет обрезать виноград, а Рощапкин жить для своего удовольствия.
       - Я на море собрался, - сказал Рощапкин.
       - Будет море вина, - пообещал Кекец.
       Рощапкин замусолил интеллигентское "неудобно-о", но банщики хором сказали "ара" и послали еще за вином.
       И к Рощапкину уже возвращалось понимание юмора жизни, напрочь угробленное на Каролингов, - согласился. Море рядом - успеет.
       По этому случаю пришлось послать еще за вином. Жилистые голые мужики начали петь песни. На сей раз пели нормальными голосами. Свирепый мужской хор гремел где-то под банным куполом. Банщики пели древние песни сражений. Может, так вот примерно и у этих полумифических Каролингов.
        К концу последней бутылки стало ясно, что на машине Кекец никак не поедет, разве что за руль сядет человек, не приходивший сегодня в баню. Решили ехать на поезде, и по этому случаю... Солнечный свет померк в дырке на куполе. Банщики переоделись и на двух такси отправились к Кекецу, чтобы потом отправить его с Димкой на поезде.
        Билетов в кассе не было. Но когда восемь усатых банщиков сунулись в окошко и дружно спросили "ара?" - два билета нашлись. Они долго прощались на перроне с клятвами скорой встречи, а когда поезд тронулся, шли рядом и совали в окошко вагона бутылки, свёртки и ещё бутылки, точно Кекец и Рощапкин уезжали на Колыму.
        Попутчики в вагоне извлекли из-под скамеечки бочонки и сумки, и вскоре Рощапкин почувствовал, что понимает грузинский язык.
       За окном шли виноградники и селения, выстроенные из дикого камня. На горных склонах торчали развалины древних замков. Вперегонки с поездом носились по проселкам поджарые, как гончие собаки, горные свиньи. Шагали куда-то старики в башлыках. Рощапкину казалось, что все это он видел. Возможно, во сне. Он прикрыл глаза.
       ...Диспозиция дня, составленная Кекецем, выглядела так:
                 1. Вставать в пять, самое позднее в шесть утра. Это необходимо, потому что все встают в пять.
                 2. Ничего не делать. Делать ничего нельзя, потому что гость.
       Избави бог - увидят соседи. Позор на дом до скончания века, вот что такое занятый трудом гость.
        Деревня находилась в долине Алазани. Со стороны Алазани ее отделяли тополёвый лес и виноградники. С другой стороны торчали поросшие кустарником горы. На горах стояли белые заброшенные часовни. Пробраться к ним не имелось возможности: кустарник был упруг и колюч. Неизвестно, как туда добирались молельщики.
        Кекец сразу после приезда начал копать канавки в саду, резал виноградные побеги, что-то строгал. Рощапкин сунулся помогать ему, и они поругались.
       Мать Кекеца, совершенно невесомая старушка, одетая в черное, напоминала запущенный лет семьдесят назад вечный двигатель. Если она не возилась в винограднике, то была в яблонях, если не в яблонях, то на кухне, если не на кухне, то вязала нескончаемый шерстяной носок из жёлтой и чёрной шерсти в полоску. По-русски она не понимала ни слова, и Рощапкин разговаривал с ней улыбками.
       Деревню рассекало асфальтовое шоссе, по бокам шоссе стояли двухэтажные дома из дикого камня, обрамлённые по углам кирпичом. Кое-где по улицам лежали мешки цемента и новые груды камня - строились ещё дома. В этой общине бытовали странные обычаи. Стимулом постройки громадных, на две трети пустовавших домов было: "Пусть детям будет просторно". Но каждый чуть оперившийся сын с ходу начинал строить точно такой же дом, чтобы было просторно его детям.
       - У нас строитель-народ. Что ты хочешь! - мудро сказал банщик Кекец.
       Деревенский строитель-народ мало напоминал городских собратьев. Он возвращался из виноградников чёрный от пота и солнца, и была в нём тяжкая уверенность жизни, которую на Димкиных глазах приобретал, а может, возвращал себе банщик Кекец, когда он в рваной ковбойке сидел под тутовым деревом после работы.
       В саду со стуком падали яблоки, мягко шлёпались перезревшие сливы.
       - Фрукт у тебя гниёт, - сказал сибиряк Рощапкин. - Продал бы ты его, что ли.
       - По всему селу гниёт, когда не берёт государство. Крестьяне на рынке стоять не желают. Крестьянину-то неприлично.
       Где-то в дальних виноградниках свиристели ночные жучки, и все падали, падали, возвращаясь в землю, плоды.
       - Между прочим, мне врач трудиться велел, - сказал Рощапкин. - Косить, например. Косить я умею. Хорошо я когда-то умел косить.
       - Нельзя, дорогой. Тебе кушать, лежать можно.
       - Погубить меня хочешь, дорогой? - горько спросил Рощапкин. - Ведь серьёзно врач приказал.
       - Коса есть, - испуганно сказал Кекец.
       Три дня Рощапкин обкашивал виноградник и траву между яблонями и сливами, и три дня над деревней торчал отчаянный вопль: "Димико-о! Ди-мико-о!"
       Это кричала матушка Кекеца с расчетом на то, что услышат соседи и поймут, не осудят за непутевого гостя, который нарушает обычай веков.
       Кончив косить, Рощапкин яростно взялся крошить из неизвестного металла дрова, которые не брал ни топор, ни пила, но можно было бить обухом, как саксаул. Он крошил их в щепу, а потом под палящим солнцем укладывал в красивую плотную стенку, на которую было приятно смотреть и думать о грядущей зиме. Меж тем приближался срок путевки.
             ...В вечерний час, когда валилась на землю южная ночь и прохлада, хорошо было сидеть на лавочке у забора под могучим тутовым деревом и слушать замирающие хозяйственные стуки в деревне, обонять запах дыма и не думать совсем ни о чём.

Музыка: Гапринди шаво мерцхало (Летела чёрная ласточка)
Tags: , ,

(Оставить комментарий)

другой дневник, на ли-ру. С картинками и фотоальбомом! Разработано LiveJournal.com