?

Log in

No account? Create an account
Олег Куваев, "ЭЙ, БАКО!" (3) - Аутоаутопсия и аутопсия доктора-лектора
Февраль 7, 2008
11:54 am
[User Picture]

[Ссылка]

Previous Entry Поделиться Next Entry
Олег Куваев, "ЭЙ, БАКО!" (3)

       На круглом великаньем столе стояла керосиновая лампа. В желтом свете янтарно отблескивали графины с вином. За столом на странных высоких табуретах, вроде как в баре, сидели старики. Свет лампы снизу освещал лишь твёрдые подбородки в седой щетине и седые усы. Выше усов находились лица в полумраке.
       Когда Рощапкин вошел в сопровождении хозяина, один из стариков, сидевших спиной к двери, покачнулся на высоком табурете и начал медленно падать. Когда все мыслимые возможности равновесия уже были нарушены, старик вдруг гибко выпрямился и снова замер на табурете, недвижимый как скала.
       - Он думает, что он на коне едет. Ха-ха! - сказал хозяин.
       В то же время громадная его ладонь ловко управляла рощапкинскими движениями: протолкнула мимо непомерного шкафа, стоявших на полу кувшинов и бутылок и последним толчком пододвинула к табуретке. Сейчас же из темноты вынырнула вторая громадная ладонь, и из недр её появился стакан. На стакане обычного стекольного производства чья-то затейливая рука нарисовала красками сцену: очень крутые скалы и горы, а с гор идет усатый красавец с ружьём и несет на плече серну. На другой стороне стакана были нарисованы те самые цветы, которых нет ни в одном ботаническом атласе мира.
        Рощапкин присмотрелся к полутьме и увидел, что за столом сидят ещё четыре старика. Они сидели в темноте, как нахохленные белоголовые коршуны, и приветливо улыбались. Не улыбался только тот, кто сидел, положив голову на руки. Но и он на мгновение поднял голову, сверкнул зубами и сказал: "Гамарджос", протянул через стол тёмную руку. Рощапкин привстал, тогда и старик встал. Он оказался крохотного роста. На поясе висел громадный кинжал.
       - Это хевсур, - сказал хозяин. - Хевсур без кинжала не ходит.
       Старики повернули к хозяину коршуньи головы, и тот перевёл речь по-грузински. Старики радостно заулыбались. Зубы их так и сверкали в темноте.
       Неожиданно хозяин постучал по стакану вилкой и заговорил страстным голосом. Старики положили руки на стол и молча слушали хозяина. Хозяин ораторствовал. Голос его раскатами проносился по комнате. Наконец Рощапкин услышал знакомое "гамарджос", старики зажали в руках стаканы, но не пили, ибо хозяин заговорил по-русски: "Этот бокал мы пьём..."
       И наконец все сделали тот неуловимый по артистичности эллипсоидный жест стаканом: к груди, вбок, вверх и к усам.
       "Дурак, что не стал математиком", - отрешённо подумал Рощапкин, глядя на эллипс.
       Глухая ночь катилась за окном, когда его разыскал счастливый Кекец. Неутомимые старики всё качались на стульях, но ни один из них так и не упал. При каждом тосте тамады-хозяина они строго выпрямлялись и делали свой жест стаканом, не забыв его выпить до дна. Хозяин же был, что говорится, ни в одном глазу. Иногда он забывал переводить тосты, но Рощапкину казалось, что он и так всё понимает, ибо содержание тостов, как он догадался, шло от вифлеемских времен и оставалось неизменным. Менялась только их очерёдность. .

        Где-то в третьем часу ночи Диамар Рощапкин вспомнил, что он историк, и провозгласил тост за великого грузина Георгия Саакадзе. При имени Саакадзе дремавшие старики выпрямились в седлах. Хозяин с благожелательным рыком: "Он знает нашего Саакадзе!" заключил Рощапкина в объятия. А когда Рощапкин освободился, Кекец виновато сказал;
       - Все это было здесь. Монастырь Алаверди - там начинал Саакадзе. Старый монастырь. Тысячу лет.
       - Где? - спросил Димка.
       - В пятнадцати километрах. Его из-за садов не видать.
       - Хочу посмотреть.
       - Ты хочешь посмотреть Алаверди? - вмешался хозяин.
       - Да-да, - покивал головой Рощапкин. Он почувствовал, что за столом возникло какое-то напряжение.
       - Залезь на крышу и увидишь. Или просто выйди за сады. Его видно за восемьдесят километров. Здесь всего пятнадцать.
       Старики оживленно заговорили. Они поглядывали на Рощапкина, кивали головами и, забыв про седые головы, перебивали друг друга. Хозяин встал и сказал:
       - Мы рады, что ты хочешь посмотреть Алаверди, гордость народа. У нас осенью бывает праздник Алаверди, когда съезжается вся Грузия. Но мы отвезем тебя в Алаверди завтра. Гость должен знать, чем мы живем. - И, закончив речь, он повелительно заговорил со счастливым Кекецем, тот кивал головой, и старики тоже важно кивали.
       - Этот бокал мы... - сказал хозяин. Старики встали со своих высоких табуретов, и Рощапкин встал, и они стоя выпили за неизвестное, но, видимо, весьма важное явление природы иль жизни.
        Чернильная южная ночь начала светлеть, когда они с Кекецем, поддерживая друг друга, шли домой.
       Небо, асфальт, забор и звёзды вдруг затеяли веселую свистопляску под звуки неведомой музыки. Ещё Рощапкин успел спросить:
       - Зубы у тех стариков как у юношей?
       - Пластмасса. Пастух быстро зубы теряет, потому что после горячей еды пьёт ледяную воду, - откуда-то из вечности донесся слабый Кекецев голос.
       - Бако-о! - отчаянно вопил Рощапкин. - Эй, Бако-о! - Вопль его тонул в шорохе тополёвых листьев, журчании лесной воды...
       С раннего утра они как проклятые носились по этому тополевому лесу, разыскивая неведомого Бако. Старики приказали найти старика Бако, который пасет стадо овец невдалеке от деревни. Надо было Бако найти, объяснить, что нужен баран для Алаверди, и, когда он барана выберет, притащить того барана в деревню. Иначе в Алаверди ехать нельзя. Выцветшее небо палило зноем.
       - Жара же! В лесу должен быть Бако, - в сотый раз сказал Кекец.
       - Бако! Эй, Бако-о!.. - но все тот же лиственный шорох, шум животворной алазанской воды по канавкам, питающим водой тополя, был ответом.
       - Идем к реке, - обессиленно сказал Кекец. - Черт его знает...
       Они ещё раз пересекли лес и выбрались в слепящее каменное марево русла.
       Убегающее в горы каменное ложе буйной горной реки изрыто было ямами, которые выкрутила паводковая вода, усыпано валунами, кусками дерна, иссохшими трупами лесных дерев.
       Они разошлись, потеряли друг друга в бесплодной равнине, а когда сошлись, то Рощапкин был на грани солнечного удара.
       - Пошли, - сказал он. - Пусть меня вместо барана. Всё равно.
       - Стой! - быстро откликнулся Кекец. Он помахал ладонью у носа, принюхался и, как гончий пес, устремился вперёд, шлёпая по камням босоножками.
       ...В яме, вырытой водяным буйством, где недвижимый воздух был расплавлен, как магма, сидели два морщинистых человека в бурках. Перед ними лежала газетка, на газетке уютно зеленели огурцы, матово отливала головка чеснока и лежал длинный, деревенской выпечки хлеб. В руках у морщинистых людей были гранёные стопки.

       - Эт-тот бокал мы... - говорил один старик, второй торжественно слушал.
       - Бако-о! - укоризненно сказал Кекец. - Три часа тебя ищем по всей Грузии. Хорошо, что чачу носом учуял.
       - Эт-тот бокал мы выпьем за приход дорогих гостей, посетивших нас, - закончил старик. - Га-марджос!
       - Гамарджос, друзья! Спускайтесь к хлебу, - добавил второй. Они чокнулись и исполнили жест.
       После энергичных объяснений и пары стопок чачи Бако повёл их к овцам, которые изнемогали от жары в соседней яме. Простой человек Бако встал как бог Саваоф на краю ямы, долго стоял так, вглядывался в овец, опираясь на посох. И второй старик, как богов дублёр, стоял рядом с ним.
       - Вот, - сказал наконец Бако и ткнул посохом в одного из баранов. - Это пойдет для Алаверди.
       - Для Алаверди! - эхом повторил дублер.
       Обреченный баран поблеял и дал надеть на себя верёвку. Однако вскоре он опомнился и решил не отдавать жизнь без борьбы. Когда они выбрались на шоссе, у
       Рощапкина была порвана рубашка, у Кекеца брюки, и оба они босиком шагали по кипящему асфальту, так как босоножки потеряли еще в лесу. Кекец, перекинув верёвку через плечо, буксировал барана. Рощапкин напирал в стриженый бараний зад, баран блеял и, откуда в нем это бралось, беспрерывно осыпал его тёплыми катышами. По шоссе шуршали шины "Москвичей" и "Побед". Усатые автомобилевладельцы замедляли ход и смотрели на них завистливо и серьёзно. Баран на шоссе - это шашлык и вино. Какие могут быть шутки?
       ...У дома уже стояла открытая грузовая машина. Возле машины переминались застенчивые юноши в белых рубашках. Во дворе на длинных скамейках сидели важные старики в чёрном и молчали. У ног их лежали хурджины. Мать Кекеца, тоже в чёрном, сидела на табуретке и тоже молчала. Из перемётных сум, уложенных вокруг табуретки, торчала зелень и отсвечивали медные бока кастрюль. Один из стариков что-то сказал в пространство, тотчас возникли юноши в белых рубашках и перетаскали в машину весь скарб, включая скамейки. И баран был привязан в кузове, в последний свой путь.
        Машина медленно шла вдоль поселка. Из каждого дома выбегал человек с хурджином или бочонком и лез в кузов. Было похоже, что из-за этой поездки всё сельское хозяйство окажется в полном забросе.
       - Это родственники, - объяснял Кекец. - Без них ехать нельзя.
       И машина вбирала и вбирала в себя людей, бочонки, хурджины, сумки с зеленью и кастрюли с готовой снедью. Позади в деревне оставалось безлюдье, запустевшие подвалы, кладовки и очаги.
        Издали монастырь был очень белый и очень великий, и, пока машина катила по бесплодному алазанскому ложу, он все вырастал и вырастал, а когда сравнялся в размерах с дальними вершинами гор, то стал становиться поменьше, но все-таки и вплотную оказался громаден.

       Кирпичная крепостная стена окружала его. Ворота были разрушены, и кое-где осыпались башни, но всё-таки он походил на хоть куда пригодную крепость.
       Обширный двор зарос некошерной зеленью, и под вековым грецким орехом, тоже, наверное, посаженным в смутный XI век, стоял стол и скамейки. Туда юноши энергично перетаскивали хурджины, бутыли и бочонки, а барана сняли на землю.
       Один из стариков что-то барану сказал, и тот покорно пошёл. Шли старики, и семенил баран, последний раз глядя на травку и землю. Так они трижды обошли вокруг громады монастыря, после чего барана отвели к стене, где прямо в толще её был устроен закопчённый камин, лежали полешки буковых дров, а на кованых гвоздиках висели шампуры. Пустота и разруха была внутри храма XI века, но кто-то уже начал наводить тут порядок, расчищать древние фрески, освобождать их от штукатурки.
       - Николай Первый велел замазать, - просто сказал один старик, как будто Николай Первый был председателем их сельсовета.
       С расчищенных фресок смотрели византийские лики святых, мало похожих на русских святителей. Чаще других фигурировал стройный детина с мечом – Георгий Победоносец. Самостоятельный и хмурый мужчина был этот Георгий. Может, именно он и не понравился царю Николаю, владыке тюрьмы народов.
       Пробитая в толще стены лестница вела вверх. Один из стариков указал на неё Рощапкину и сам пошёл впереди, неторопливо шагая по узким ступеням. Старик всё шагал и шагал, и задыхающийся Рощапкин оскальзывался за ним в узком, почти вертикальном проходе, и не было этой лестнице никакого конца, как будто она вела прямо на небо. Кое-где у лестничных поворотов в стене были пробиты узкие ниши, и они позволяли оценить чудовищную толщину этих стен. В ниши падал пыльный прохладный свет, и освещал гирлянды летучих мышей. Наконец-то где-то через полчаса они взобрались наверх. Внизу был двор - пятачок, маленькие фигуры людей, река Алазань и дальние горы.

       - Вот там, - кивнув в пространство, сказал старик, - была в засаде конница Саакадзе. В той стороне - другая засада. В монастыре помещались турки. Отсюда, с освобождения Алаверди, начал Георгий свою войну. Ты понял?
       - Понял, - сказал профессиональный историк Д. М. Рощапкин.
       Он глянул на залитые солнцем поля, сверкающую ленту реки, на землю, политую потом и кровью сотен поколений крестьян. Волнение предков, искавших пригодную для пахоты степь и пахавших её, возродилось в Рощапкине, и без перехода он осознал главную ошибку своей статьи. В обладании землёй, в близости к ней был смысл феодальной жизни. Земля была главной ценностью той эпохи, и, может быть, отсюда идет извечная привлекательность её для романистов, поэтов, историков. И снова без перехода естественным потоком мысль Рощапкина ринулась дальше, он с математической ясностью осознал, что высший смысл истории - возделывать землю, рожать детей, строить дом, чтобы им было просторно; все остальное – суета сложного времени.
        Ночь ложилась на монастырский двор. Старики встали и грянули торжественную песню грузинского многоголосья. Голоса и лица стариков были строги.
       - Это "Ласточка", - утирая слезы, шёпотом сказал Кекец.
       - Переведи.
       - Нельзя перевести. Просто ласточка летела над Алазанью. Вот и вся песня.
       Рощапкин отошел в сторону и лег на траву. В небе горела звезда. Почему-то всего одна. Он поискал другие звезды, но их не было. Одна звезда горела в жуткой выси и мигала Рощапкину дружелюбно и отрешённо. Гремел стариковский хор о ласточке, которая летела над берегом Алазани.

*     *      *




http://bookz.ru/genres/proza/kuvaev-oleg.html - ещё вещи О.Куваева
http://www.rustrana.ru/article.php?nid=33129 – про О.Куваева

Музыка: Гапринди шаво мерцхало (Летела чёрная ласточка)
Tags: , ,

(1 комментарий | Оставить комментарий)

Comments
 
[User Picture]
From:semen_painter
Date:Февраль 7, 2008 11:41 am
(Link)
Спасибо еще раз :)
другой дневник, на ли-ру. С картинками и фотоальбомом! Разработано LiveJournal.com