?

Log in

No account? Create an account
Рэй Брэдбери, "НОЧЬ СЕМЬИ" (2/2) - Аутоаутопсия и аутопсия доктора-лектора
Октябрь 30, 2015
11:11 am
[User Picture]

[Ссылка]

Previous Entry Поделиться Next Entry
Рэй Брэдбери, "НОЧЬ СЕМЬИ" (2/2)
     Он ощутил в экстазе, как прорастают на лопатках крылья, как они прорывают кожу, как разворачиваются молодые, еще влажные перепонки. Он закричал что-то, сам не зная что, и дядя Эйнар снова подкинул его.
     Осенний ветер ударился о дом, и тут же обрушился дождь – да так, что вздрогнули балки, а люстры взмахнули злыми огненными язычками свечей. И все сто родичей выглянули из тёмных зачарованных комнат, окружавших холл, туда, где дядюшка Эйнар крутил мальчика, как цирковой жезл.

     – Ну, хватит! – сказал наконец дядя Эйнар. Тимоти опустили на пол. Он взволнованно и устало обнял дядю Эйнара, счастливо всхлипывая.
     – Дядя, дядя, дядя!..
     – Что, понравилось летать? А, Тимоти? – спросил дядя Эйнар, нагнувшись и потрепав мальчика по голове. – То-то что хорошо!..
     Приближался рассвет. Уже почти все родичи прибыли и собирались укладываться на день – собирались спать без движения, без звука до следующего заката, когда они выйдут из своих ящиков из чёрного дерева на семейный пир.

     Дядя Эйнар направился в подвал, за ним потянулись все остальные. Мама проводила их туда, где рядами вплотную стояли безукоризненно отполированные ящики. Эйнар, подняв за спиной крылья на манер брезентового тента цвета морской волны, посвистывая, шёл по проходу, и когда его крылья касались чего-нибудь, они гудели, словно кто-то несильно стукнул в барабан.

     А Тимоти устало лежал наверху. Он думал. Он пытался полюбить темноту. Например, в темноте можно делать разные вещи, за которые тебя не станут ругать – потому что не увидят. Да, он всё-таки любил ночь, но у этой любви были свои границы. Иногда ночи было так много, что он просто не выдерживал.

     А в подвале бледные руки плотно закрывали полированные чёрные крышки. По углам кое-кто из родни кружился на месте, прежде чем лечь, опустить голову на лапы и закрыть глаза. Встало солнце, и дом уснул.

     Закат. Вот когда пошло веселье – точно кто-то вспугнул гнездовье нетопырей, и те с писком и хлопаньем крыльев разлетаются во все стороны. Со стуком откидываются деревянные крышки. Стучат шаги по подвальной лестнице. Прибывают запоздалые гости, стучатся во все двери. Их впускают, а снаружи идёт дождь, и промокшие гости скидывают плащи и усыпанные каплями дождя шляпы и накидки на руки Тимоти, а тот бегом таскает их в шкаф. В комнатах уже не протолкнуться. Засмеялась какая-то двоюродная… её смех вылетел из одной комнаты, отразился во второй, рикошетом ушел в третью и вернулся к Тимоти из четвёртой – циничный, деланный смех.

     По полу бежит мышка.
     – Я вас узнал, племянница Лейбершраутер! – восклицает папа.
     Мышка обогнула ноги женщин и скрылась в углу. Через мгновение из пустого темного угла вышла, улыбаясь, белозубая красавица.
     Что-то прижалось снаружи к кухонному окну, вздыхает, плачет и стучит. Но Тимоти ничего не замечает. Он представляет снаружи себя – дождь, ветер, а внутри за окном заманчиво колышется пронизанная огоньками чёрных свечей темнота. Под звуки чужеземной музыки высокие тонкие силуэты кружатся в вальсе. Звёздочки света отражаются в поднятых бутылках; иногда падают на пол комочки земли, а вот повис, дёргая лапками, паук.

     Тимоти вздрогнул. Он снова был в доме. Мама звала его – беги туда, беги сюда, помоги, подай, сбегай на кухню, принеси это, принеси то, а теперь тарелки, и раскладывай угощение; праздник был вокруг него, но не для него. Мимо проходили огромные люди, толкали его, задевали – и даже не замечали.
     Наконец он повернулся и тихо поднялся на второй этаж.
     – Сеси, – шепотом позвал он. – Где ты сейчас, Сеси?
     После долгой-долгой паузы она едва слышно ответила:
     – В Империал-Вэлли, возле Солтонского озера… где кипит в фумаролах грязь и клубится пар… где тишина. Я – в жене фермера. Я сижу на крыльце. Я могу заставить её полюбить, если захочу. Или сделать что угодно. Или подумать что угодно. Солнце клонится к закату…
     – Как там, Сеси?
     – Я слышу, как шипят фумаролы, – негромко и размеренно, как в церкви, произнесла Сеси. – Небольшие пузыри пара поднимаются из грязи – точно безволосые люди всплывают из густого сиропа, плывут головой вперед, выбираясь из раскалённых подземных ходов. Пузыри надуваются и лопаются, точно резиновые, а звук – словно шлёпают мокрые губы. Пахнет горячей серой и старой известью… Там, в глубине, уже десять миллионов лет варится динозавр.
     – И он еще не готов, Сеси?!
     – Готов, совсем готов… – Губы Сеси, до того спокойно расслабленные, как у спящей, дрогнули и изогнулись в улыбке, а вялый голос продолжал: – Я – в этой женщине; я выглядываю из её глаз и вижу неподвижные воды – такие спокойные, что это пугает. Я сижу на крыльце и жду возвращения мужа. Иногда из воды выпрыгивает рыба, и звездный свет блестит на её чешуе. Выпрыгивает и вновь падает в воду. Долина, озеро, несколько машин, деревянное крыльцо, моё кресло-качалка, я, тишина…
     – А что теперь, Сеси?
     – Я встаю из кресла-качалки, – сообщила она.
     – А дальше?
     – Я схожу с крыльца и иду к фумаролам, к кипящим грязью котлам. Как птицы, пролетают самолёты. А когда пролетят – наступает тишина. Так тихо!
     – Как долго ты останешься в ней, Сеси?
     – Пока не наслушаюсь, не насмотрюсь, не начувствуюсь вдоволь: пока я не изменю как-нибудь её жизнь. Я схожу с крыльца и иду по доскам, и мои ноги устало и медленно шагают по ним…
     – А теперь?
     – Теперь серный пар окружает меня. Я смотрю, как поднимаются из кипящей грязи пузыри. Вдруг надо мной пролетает птица. Она кричит. Раз! – и я в птице, и лечу прочь. Я улетаю и, глядя из своих новых глаз-бусинок, вижу внизу на мостках женщину. Она шагает – шаг, два, три – прямо в фумарол. И я слышу – точно камень упал в кипящую грязь. Я делаю круг. Я вижу руку – она корчится, точно белый паук, и исчезает в котле серой лавы. И лава смыкается над ней. А я лечу домой – быстрее, быстрее, быстрее!

     Что-то забилось в оконное стекло. Тимоти вздрогнул. Сеси распахнула яркие, счастливые, взволнованные глаза.
     – Я дома! – воскликнула она.
     Тимоти собрался с духом и наконец начал:
     – Сейчас Ночь Семьи, все в сборе…
     – Тогда что ты здесь делаешь?.. Ну хорошо, хорошо, – она лукаво улыбнулась. – Давай говори, чего ты хотел.
     – Я ничего не хотел, – ответил он. – Ну… почти ничего. То есть… ох, Сеси! – и слова сами полились из него. – Я хочу сделать на празднике что-нибудь такое, чтобы они на меня посмотрели, чтобы они увидели, что я не хуже их, чтобы я не был им чужим… но я не могу ничего сделать, и мне не по себе, и… ну… я думал, ты могла бы…
     – Могла бы, – ответила она, закрывая глаза и улыбаясь про себя. – Встань прямо. Не шевелись. – Он повиновался. – А теперь закрой глаза и ни о чём не думай.
     Он стоял прямо и неподвижно и ни о чём не думал – или, вернее, думал о том, что ни о чём не должен думать.
     Она вздохнула.
     – Ну что, Тимоти? Пойдём вниз?
     Она вошла в него, как рука в перчатку.
     – Смотрите все! – Тимоти поднял стакан горячей алой жидкости, подождал, пока все к нему обернутся. Тетки, дядья, кузины, братья и сестры!
     И он выпил всё до дна.
     И протянул руку в сторону своей сестры Лауры. Поймал её взгляд и, тихо шепча, заставил её замолчать и застыть. Он шёл к ней и чувствовал себя огромным, как деревья.
     Гости замолкли и теперь все смотрели на него. Из тёмных дверных проёмов уставились на него бледные лица. Никто не смеялся. На мамином лице было написано изумление. Папа выглядел озадаченным, но довольным – и с каждым мигом все более гордым.

     Он нежно прихватил её яремную вену. Пьяно качались огоньки свечей. Ветер играл на крыше. Родня таращилась на него. А он набил полный рот поганками, проглотил; потом хлопнул по бёдрам руками и закружился.
     – Смотри, дядя Эйнар! Наконец-то!..
     Машут руки. Бьют ноги. Несутся мимо лица.
     Не успев понять, что происходит, Тимоти оказался на верхней площадке лестницы. Тут он услышал мамин крик далеко снизу.
     – Тимоти, стой!
     – Эгей! – закричал мальчик и кинулся вниз, молотя руками по воздуху.
     На полпути вниз крылья, которые, как ему казалось, несли его, исчезли. Он закричал. Дядя Эйнар подхватил его.
     Тимоти, белый как мел, упал на протянутые руки. А его губы сами собой выталкивали слова:
     – Это Сеси! Это Сеси! – пронзительно кричал, не повинуясь мальчику, его рот. – Сеси! Приходите взглянуть на меня все, это наверху, первая комната налево!
     И долгий звонкий смех. Тимоти пытался совладать со своими губами и языком, заставить смех замолкнуть – и не мог.

     Смеялись все. Эйнар опустил мальчика на пол. Он побежал, проталкиваясь в темноте мимо родни, которая поднималась к Сеси, – поздравить её. Тимоти с грохотом распахнул дверь на улицу. Сзади обеспокоенно звала мама.
     – Сеси, я тебя ненавижу, ненавижу!
     В глубокой тени под старой сикоморой Тимоти стошнило. Избавившись от ужина, он упал и, рыдая, колотил по опавшей листве. Потом затих. Из кармашка рубашки из спичечного коробка вылез паучок, спрятавшийся туда от суеты. Чок прошелся по руке мальчика. Пробежал по шее, залез в ухо пощекотать. Тимоти покачал головой.
     – Не надо, Чок. Отстань.
     Как будто пёрышко коснулось барабанной перепонки – это Чок погладил её щупальцем. Тимоти дернулся.
     – Чок, прекрати!
     Но всхлипывал он уже не так горько.
     Паучок сбежал по его щеке, замер под носом, заглянул в ноздри, словно пытаясь разглядеть мозг, а потом вскарабкался на кончик носа и уставился на Тимоти зелеными бусинками глаз. Наконец Тимоти не выдержал и засмеялся.
     – Убирайся, Чок!
     Тимоти сел, шурша листвой. Земля была ярко освещена луной. Из дома доносился приглушённый гул голосов – играли в «зеркало». Гости пытались узнать себя – хотя, конечно, им никогда не приходилось видеть себя в зеркале. Они в нем попросту не отражались.

     – Тимоти… – Крылья дяди Эйнара распахнулись, дрогнули и закрылись с литавренным гулом. Сильные руки подняли мальчика как пушинку и посадили на плечо. – Не огорчайся, племянник Тимоти. Каждому своё, и дорога своя у каждого. Подумай, как тебе повезло. Какой ты богатый. Ведь для нас мир мёртв. Мы слишком много видели – поверь. Жизнь всего прекраснее для тех, кто живет меньше других. Это тот случай, когда унция стоит дороже фунта, Тимоти. Помни это.

     Весь остаток ночи, от полуночи до рассвета, дядя Эйнар сам водил его по дому из комнаты в комнату и пел. Опоздавшие гости опять подняли суету. Тимоти увидел пра-пра-пра-пра… и еще тысячу раз пра-прабабушку, закутанную в египетские погребальные пелены. Она молча лежала у стены, точно прожжённая утюгом гладильная доска, и в пустых темных глазницах мерцали далёкие, полные мудрости огоньки. За завтраком, в четыре утра, тысячу-раз-прабабушка неподвижно сидела во главе самого длинного стола.

     Многочисленные молодые кузены и кузины вовсю веселились вокруг хрустальной пуншевой чаши. Блестели оливковые глаза, кружили вокруг стола вытянутые дьявольские лица, увенчанные шапками бронзовых кудрей; потом они неприлично перепились допьяна и затеяли возню – их полуюношеские-полудевичьи тела сплелись в борьбе.

     Ветер окреп, звёзды сияли и пламенели, шум усилился, пляски ускорились, да и пить стали больше. Тимоти слышал и видел тысячи разных вещей разом. Темнота клубилась и роилась, пролетали и возвращались бесконечные лица…

     – Слушайте!
     Гости затаили дыхание. Далеко отсюда, в городке, шесть раз пробили часы. Праздник кончался. Как по сигналу – и в такт бою часов – сотня голосов затянула песню, которую пели еще четыре века назад. Этой песни Тимоти никогда не слышал. Гости пели, обняв друг друга, медленно раскачиваясь в хороводе; и вот где-то в холодном далеко утра часы закончили вызванивать мелодию и замолкли.

     Начали прощаться; зашуршала одежда; мама с папой, братья и сёстры выстроились в ряд, чтобы пожать руку каждому гостю, поцеловаться с ним. Небо за открытой дверью порозовело и осветилось у горизонта, и холодный ветерок вбежал в дом.

     Мало-помалу затихали смех и крики, удалялись приветственные возгласы. Заря наступала. Все обнимались, и плакали, и думали о том, что в мире для них остается всё меньше места. Когда-то они встречались каждый год, а теперь целыми десятилетиями родня не видела друг друга.
     – Не забудьте – встречаемся в Салеме, в тысяча девятьсот семидесятом! – крикнул кто-то.
     Салем. Тимоти устало считал про себя. Салем, 1970. Там будет и дядя Фрай, и дедушка с бабушкой, и тысячу-раз-прабабушка в её ветхих пеленах. И мама с папой, и Элен, и Лаура, и Сеси, и Леонард, и Бион, и Сэм, и все остальные. А он? Доживёт ли он? Может ли он надеяться прожить столько?..

     С последним порывом холодного ветра улетели последние гости – развевающиеся шарфы, хлопающие крылья нетопырей, сухие листья, стремительные волки; негромкий вой, и суета, и чьи-то полуночные видения, и чьё-то безумие.
     Мама закрыла дверь; Лаура взялась было за метлу.
     – Нет, – сказала мама, – приберёмся ночью. А сейчас всем нам надо поспать.

     Папа спустился в погреб, за ним – Лаура, Бион и Сэм. Элен и Леонард поднялись наверх.

     Тимоти побрёл к себе по затянутому крепом холлу. Проходя мимо зеркала, с которым играли гости, он увидел в нем себя. Бледное лицо. Лицо того, кому суждено умереть. Ему было холодно, он дрожал.

     – Тимоти… – позвала мама. Он остановился под лестницей. Мама подошла, дотронулась до его лица.
     – Сыночек, – сказала она. – Мы любим тебя. Помни это. Мы все тебя любим. И неважно, что ты не такой, как мы; и неважно, что однажды ты уйдёшь от нас. – Она поцеловала его в щеку. – А если и когда ты умрешь, твоё тело будет покоиться в мире, и никто тебя не потревожит – мы присмотрим за ним. Ты будешь вечно лежать в покое, а я каждый год в канун Всех Святых буду приходить к тебе и укладывать тебя поудобнее.

     Дом молчал. Далеко, над холмами, ветер уносил последних весело болтающих между собой нетопырей.

     Тимоти пошел к себе, медленно поднимаясь со ступеньки на ступеньку. Он неслышно плакал.

К НАЧАЛУ



В 2001 году Р.Д.Брэдбери выпустил роман "Из праха восставшие" ("From the Dust Returned") - в него в качестве глав-новелл вошли рассказы, писавшиеся с 1945 года (в том числе "Ночь семьи" (или "Семейная встреча") - первый из серии (1946), "Дядюшка Эйнар" ("У дядюшки Эйнара зелёные крылья"), "Апрельское колдовство" и др. Все члены семьи Эллиот, упомянутые в этом и других рассказах, списаны с родственников, приезжавших в дом его бабушки на Хэллоуин.

То, что Тимоти не похож на родичей-монстров, неудивительно: он подкидыш, корзинку с младенцем подкинули на крыльцо Дома, и Эллиоты приняли его как своего сына.

Музыка: Хэллоуин...
Tags: , , ,

(18 комментариев | Оставить комментарий)

Comments
 
[User Picture]
From:umbloo
Date:Октябрь 30, 2015 07:41 am
(Link)
Спасибо! Мне раньше из этого цикла только про дядюшку Эйнара попадался рассказ.
[User Picture]
From:featherygold
Date:Октябрь 30, 2015 11:30 am
(Link)
Спасибо! Хэллоуин, такой Хеллоуин, и ужастики к нему
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Октябрь 30, 2015 11:40 am
(Link)
:)

ну какие же ужастики - дружная добрая семья... ну вампиры, оборотни, вурдалаки, так что же - "у каждого свои недостатки" (ц)
[User Picture]
From:featherygold
Date:Октябрь 30, 2015 11:44 am
(Link)
Главное слово - дружная! а каждая семья всегда со своими проблемами...:)
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Октябрь 30, 2015 11:57 am
(Link)
попросту говоря, в семье не без урода - что считать за норму :)
[User Picture]
From:featherygold
Date:Октябрь 30, 2015 12:19 pm
(Link)
и правильно, норма то, что каждая семья считает нормой:) применимо к самым разным вещам в жизни, на самом деле
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Октябрь 30, 2015 12:31 pm
(Link)
да
[User Picture]
From:kernel
Date:Октябрь 30, 2015 01:45 pm
(Link)
Спасибо! Оно без замка? Можно порекламирую в фб? Я все читаю, но в основном восхищенно молчу. :-)
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Октябрь 30, 2015 01:55 pm
(Link)
да ради бога
[User Picture]
From:atsman
Date:Октябрь 30, 2015 02:42 pm
(Link)
Охохошеньки...
Тиму жалко. Мог бы стать таким, как все мы... :)
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Ноябрь 2, 2015 08:28 am
(Link)
А он и стал. Уже в романе история Эллиотов заканчивается тем, что они покидают Дом и разъезжаются кто куда; остаются Тимоти и пра-пра-пра-(и тысячу раз пра)-бабушка. Поговорив с ней, Тимоти решает жить как все люди, а бабушку, по её просьбе, сдаёт в музей, с условием, что будет приходить пообщаться с ней.
[User Picture]
From:atsman
Date:Ноябрь 2, 2015 12:52 pm
(Link)
Грустная история... От родовы отказался, порвал связи... Как-то... не по-людски, что ли...
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Ноябрь 2, 2015 12:56 pm
(Link)
Так он же подкидыш, человек по происхождению. хотя монстры его усыновили, воспитали... :)
[User Picture]
From:atsman
Date:Ноябрь 2, 2015 01:02 pm
(Link)
Тем более, не по-людски...
[User Picture]
From:skazka_bochki
Date:Октябрь 30, 2015 04:03 pm
(Link)
Спасибо огромное! Я не знала про эту серию (Ничего себе сумерки:))
"Жизнь всего прекраснее для тех, кто живет меньше других" - вот эти слова дорогого стоят!)
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Ноябрь 2, 2015 12:57 pm
(Link)
И как по мне, рассказы лучше, чем получившийся роман. А Брэдбери вообще много ужасов писал...
[User Picture]
From:snowman_fedya
Date:Октябрь 30, 2015 07:39 pm
(Link)
прекрасный рассказ.

жалко, Тимоти так и не понял, в чём его дар.

А вот другой мальчик понял...

"Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку и ощутил их пушистые ножны. И где-то далеко, в теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, как в раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный мир переливался в зрачках, точно пестрые картинки в хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, будто осколками солнца и огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, точно камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал сквозь зубы, он словно вдыхал лед и выдыхал пламя. Тысячи пчел и стрекоз пронизывали воздух, как электрические разряды. Десять тысяч волосков на голове Дугласа выросли на одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало по сердцу, третье колотилось в горле, а настоящее гулко ухало в груди. Тело жадно дышало миллионами пор.

Я и правда живой, думал Дуглас. Прежде я этого не знал, а может, и знал, да не помню.

Он выкрикнул это про себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил на свете целых двенадцать лет и ничегошеньки не понимал! И вдруг такая находка: дрался с Томом, и вот тебе — тут, под деревом, сверкающие золотые часы, редкостный хронометр с заводом на семьдесят лет!" (с)
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Ноябрь 2, 2015 08:29 am
(Link)
Да.
другой дневник, на ли-ру. С картинками и фотоальбомом! Разработано LiveJournal.com