?

Log in

No account? Create an account
Скромные холостяцкие ужины - Аутоаутопсия и аутопсия доктора-лектора
Май 15, 2017
01:13 pm
[User Picture]

[Ссылка]

Previous Entry Поделиться Next Entry
Скромные холостяцкие ужины
еMG_0231пчн-курдюк-шшлк.JPG

1.пMG_0233тюр.JPG
Тюря: хлеб "Бородинский", отварной картофель, хорошо охлаждённый отвар от картошки, репчатый и зелёный лук, укроп, петрушщка, перец (ССЧП).

2.еMG_0231пчн-курдюк-шшлк.JPG
Шашлык из курдюка и бараньей печени с печёными шампиньонами и тонкой лепёшкой от соседнего ресторана "Дом шашлыков" (они там молодцы); свежие черри и сладкий перец; сухое красное вино.

3.IMG_0238.JPG
Жареная уиная ножка, гречневая каша (была ещё стопка "Старки" - её "Кристалл выпускает под псевдонимом "Три старика", - но я забыл её снять).

4.IMG_0240.JPG
Лосось жареный, картофель жареный, капуста квашеная с тмином и острым красным перцем, помидор томлёный (недолго, чтобы погреть); сухое красное вино.

5.еMG_0230гвд-грб-вин.JPG
Говядина, тушёная в красном вине с грибами и луком, острый красный перец; сухое красное вино.

span style="color: #4d0aa6;">*       *       *

("Энтузиастическая баранина, поедаемая руками")

*       *       *


     «...Когда, наконец, мы возлегли, александрийские мальчики облили нам руки ледяной водой; за ними последовали другие, омывшие наши ноги и старательно остригшие ногти. Причём каждый занимался своим делом не молча, но распевая громкие песни. Я пожелал испробовать, вся ли челядь состоит из поющих? Попросил пить: услужливый мальчик исполнил мою просьбу с тем же завыванием, и так – всё, что бы у кого ни попросили.
     Пантомима с хорами какая-то, а не триклиний* почтенного дома!

     Между тем подали совсем невредную закуску: все возлегли на ложа, исключая только самого Тримальхиона, которому, по новой моде, оставили высшее место за столом*. Посередине закусочного стола находился ослик коринфской бронзы с тюками на спине, в которых лежали с одной стороны чёрные, с другой – белые оливки. Над ослом возвышались два серебряных блюда, по краям которых были выгравированы имя Тримальхиона и вес серебра, а на припаянных к ним перекладинах лежали [жареные] сони*, обрызганные маком и мёдом. Были тут также и кипящие колбаски на серебряной жаровне, а под сковородкой – сирийские сливы и гранатовые зерна.
[Нажмите, чтобы прочитать]
     Мы наслаждались этими прелестями, когда появление Тримальхиона, которого внесли на малюсеньких подушечках, под звуки музыки, вызвало с нашей стороны несколько неосторожный смех. Его скоблёная голова высовывалась из ярко-красного плаща, а шею он обмотал шарфом с пурпуровой оторочкой и свисающей там и сям бахромой. На мизинце левой руки красовалось огромное позолоченное кольцо; на последнем же суставе безымянного, как мне показалось, настоящее золотое с припаянными к нему железными звёздочками. Но, чтобы выставить напоказ и другие драгоценности, он обнажил до самого плеча правую руку, украшенную золотым запястьем, прикреплённым сверкающей бляхой к браслету из слоновой кости.

     – Друзья, – сказал он, – ковыряя в зубах серебряной зубочисткой, – не было ещё моего желания выходить в триклиний, но, чтобы не задерживать вас дольше, я пренебрёг всеми удовольствиями. Но позвольте мне окончить игру.

     Следовавший за ним мальчик принес столик терпентинового дерева* и хрустальные кости; я заметил нечто весьма [изящное и] утончённое: вместо белых и чёрных камешков здесь были золотые и серебряные денарии. Пока он за игрой исчерпал все рыночные прибаутки, нам, ещё во время закуски, подали первое блюдо с корзиной, в которой, расставив крылья, как наседка на яйцах, сидела деревянная курица. Сейчас же подбежали два раба и под звуки неизменной музыки принялись шарить в соломе; – вытащив оттуда павлиньи яйца, они роздали их пирующим. Тут Тримальхион обратил внимание на это зрелище и сказал:
     – Друзья, я велел подложить под курицу павлиньи яйца… боюсь, что в них уже цыплята вывелись. Попробуемте-ка, съедобны ли они.
     Мы взяли по ложке, весившей не менее селибра* каждая, и вытащили яйца, сработанные из крутого теста. Я едва не бросил своего яйца, заметив в нем нечто вроде цыпленка. Но затем я услыхал, как какой-то старый сотрапезник крикнул:
     – Э, да тут что-то вкусное!
     И я вытащил из скорлупы жирного винноягодника*, приготовленного под соусом из перца и яичного желтка.

     Тримальхион, кончив игру, потребовал себе всего, что перед тем ели мы, и громким голосом дал разрешение всем, кто хочет, требовать ещё медового вина. В это время, по данному знаку, грянула музыка, и поющий хор убрал подносы с закусками. В суматохе [со стола] упало большое [серебряное] блюдо; один из отроков его поднял, но заметивший это Тримальхион велел надавать рабу затрещин, а блюдо бросить обратно на пол. Явившийся раб стал выметать серебро вместе с прочим сором за дверь. Затем пришли два молодых эфиопа, оба с маленькими бурдюками вроде тех, из которых рассыпают песок в амфитеатрах, и омыли нам руки вином. Воды никому не подали. Восхваляемый за такую утончённость, хозяин сказал:
     – Марс любит равенство*. Потому я велел поставить каждому особый столик. - Таким образом, нам не будет так жарко от множества вонючих рабов.

     В это время принесли старательно засмоленные стеклянные амфоры, на горлышках коих имелись ярлыки с надписью:
ОПИМИАНСКИЙ ФАЛЕРН. СТОЛЕТНИЙ*.

     Когда надпись была прочтена, Тримальхион всплеснул руками и воскликнул:
     – Увы! Увы, нам! Так, значит, вино живет дольше, чем людишки. Посему давайте пить, ибо в вине жизнь. Я вас угощаю настоящим Опимианским; вчера я не такое хорошее выставил, а обедали люди много почище.

     Мы пили и удивлялись столь изысканной роскоши. В это время раб притащил серебряный скелет, так устроенный, что его сгибы и позвонки свободно двигались во все стороны. Когда его несколько раз бросили на стол и он, благодаря подвижному сцеплению, принимал разнообразные позы, Тримальхион воскликнул:
     

Горе нам беднякам! О, сколь человечишко жалок!
Станем мы все таковы, едва только Орк вас похитит,
Будем же жить хорошо, други, покуда живем.

     Возгласы одобрения были прерваны появлением блюда, по величине не совсем оправдавшего наши ожидания. Однако его необычность обратила к нему взоры всех. На круглом блюде были изображены кольцом двенадцать знаков Зодиака, причём на каждом кухонный архитектор разместил соответствующие яства. Над Овном – овечий горох, над Тельцом – говядину кусочками, над Близнецами – почки и тестикулы*, над Раком – венок, над Львом – африканские фиги, над Девой – матку неопоросившейся свиньи, над Весами – настоящие весы с горячей лепёшкой, на одной чаше и пирогом на другой, над Скорпионом – морскую рыбку, над Стрельцом – лупоглаза*, над Козерогом – морского рака, над Водолеем – гуся, над Рыбами – двух краснобородок. Посерёдке, на дернине с подстриженной травой, возвышался медовый сот. Египетский мальчик обнес нас хлебом на серебряном противне, причем паскуднейшим голосом выл что-то из мима Ласерпиция*.
     [Видя], что мы довольно кисло приняли эти убогие кушанья, Тримальхион сказал: «Прошу приступить к обеду. [Это – начало].

     При этих словах четыре раба, приплясывая под музыку, подбежали и сняли с блюда его крышку. И мы увидели другой прибор, и на нём птиц и свиное вымя, а посредине зайца, всего в перьях, как бы в виде Пегаса. На четырёх углах блюда мы заметили четырёх Марсиев*, из мехов которых вытекала обильно поперчённая подливка прямо на рыб, плававших точно в канале. Мы разразились рукоплесканиями, и весело принялись за изысканные кушанья.

     – Режь! (Carpe!) – воскликнул Тримальхион, не менее всех восхищённый удачной штукой.
     Сейчас же выступил вперед резник и принялся в такт музыке резать кушанье с таким грозным видом, что казалось, будто эсседарий* сражается под звуки органа. Между тем Тримальхион все время разнеженным голосом повторял:
     – Режь! Режь! (Carpe! Carpe!).

     Заподозрив, что в этом бесконечном повторении заключается какая-нибудь острота, я не постеснялся спросить о том соседа, возлежавшего выше меня.

     Тот, часто видавший подобные шутки, ответил:
     – Видишь раба, который режет кушанье? Его зовут Режь (Carpus). Итак, восклицая: «Режь!» (Сагре! ), [Тримальхион] одновременно и зовёт, и приказывает*.

     …Когда была убрана вторая перемена н повеселевшие гости принялись за вино, а разговор стал общим, Тримальхион, облокотившись на локоть, сказал:
     – Это вино вы должны скрасить [вашим приятным обществом]. Рыба посуху не ходит. Спрашиваю вас, как вы думаете, доволен ли я тем кушанием, что вы видите на крышке блюда? «Таким ли вы знали Улисса»*? Что же это значит? А вот что! И за едой надо быть любомудром. Да почиет в мире прах моего патрона! Это он захотел сделать меня человеком среди людей. Для меня нет ничего неизвестного, как показывает это блюдо. Небо, в котором обитают двенадцать богов, попеременно принимает двенадцать видов и прежде всего становится Овном. Кто под этим знаком родится, у тех будет много скота, много шерсти. Голова у них крепчайшая, лоб бесстыдный, рога острые. Под этим знаком родится много схоластов и барашков.
     Мы рассыпались в похвалах остроумию [новоявленного] астронома. Он продолжал:
     – Затем всё небо вступает под знак Тельца. Тогда рождаются такие, что лягнуть могут, и волопасы, и те, что сами себя пасут. Под Близнецами рождаются парные кони, быки и тестикулы... Под Раком родился я: поэтому на многих ногах стою, и на суше и на море многим владею. Ибо рак и тут, и там уместен; поэтому я давно уже ничего на него не кладу, дабы не отягощать своей судьбы. Подо Львом рождаются обжоры и властолюбцы. Под Девой – женщины, беглые рабы и колодники. Под Весами – мясники, парфюмеры и те, кто что-нибудь отвешивает. Под Скорпионом – отравители и убийцы. Под Стрельцом – косоглазые, что на овощи зарятся, а сало хватают. Под Козерогом – те, у которых от многих бед рога вырастают. Под Водолеем – трактирщики и тыквенные головы. Под Рыбами – повара и риторы. Так и вертится круг, подобно жёрнову, и каждый миг приносит какую-нибудь пакость, ибо каждый миг кто-нибудь или рождается, или помирает. А то, что посредине вы видите дернину и на ней медовый сот – так и это не без причины сделано. Мать земля посредине, кругла как яйцо, и заключает в себе всяческое благо, так же как и сот.

     – «Премудрость!» – воскликнули мы все в один голос и, воздев руки к потолку, поклялись, что ни Гиппарх*, ни Арат* не могли бы равняться с ним; но тут появились рабы, которые постлали перед ложами ковры. На них со всеми подробностями была изображена охота: были тут и охотники с рогатинами, и сети. Мы просто не знали, что и подумать, как вдруг вне триклиния раздался невероятный шум, и вот – лаконские собаки забегали вокруг стола. Вслед затем было внесено огромное блюдо, на котором лежал изрядной величины вепрь, с шапкой на голове, державший в зубах две корзиночки из пальмовых веток: одну с сирийскими, другую с фиванскими финиками. Вокруг вепря лежали поросята из пирожного теста, будто присосавшись к вымени, что должно было изображать супорось; поросята предназначались в подарок нам. Рассечь вепря взялся не Карп, резавший ранее птицу, а огромный бородач в тиковом охотничьем плаще, с повязками на ногах. Вытащив охотничий нож, он с силой ударил вепря в бок, и из разреза вылетела стая дроздов. Птицеловы, стоявшие наготове с сетями, скоро переловили разлетевшихся по триклинию птиц. Тогда Тримальхион приказал дать каждому гостю по дрозду и сказал:
     – Видите, какие отличные жёлуди сожрала эта дикая свинья?
     Между тем рабы взяли из зубов зверя корзиночки и разделили финики поровну между пирующими.

     Между тем я, лежа на покойном месте, долго ломал голову, стараясь понять, зачем кабана подали в колпаке? Исчерпав все догадки, я обратился к моему прежнему собеседнику за разъяснением мучившего меня вопроса.
     – Твой покорный слуга легко объяснит тебе, – ответил он, – никакой загадки тут нет; дело ясное. Вчера этого кабана подали на последнее блюдо, и пирующие его отпустили на волю: итак, сегодня он вернулся на стол уже вольноотпущенником*.
     Я проклял свою глупость и решил больше его не расспрашивать, дабы не казалось, что я никогда с порядочными людьми не обедал. Пока мы так разговаривали, прекрасный юноша, увенчанный виноградными лозами, обносил нас корзинкой с виноградом и, именуя себя то Бромием, то Лиэем, то Эвием*, тонким, пронзительным голосом пел стихи своего хозяина. При этих звуках Тримальхион обернулся к нему:
     –Дионис, – вскричал он, – будь свободным!
     Юноша стащил с кабаньей головы колпак и надел его.
     – Теперь вы не станете отрицать, – сказал Тримальхион, – что в доме у меня живет Вакх-Отец.
     Мы похвалили удачное словцо Тримальхиона…

     После этого блюда Тримальхион удалился… Мы же, освобожденные от присутствия тирана, стали вызывать сотрапезников на разговор <…>

     В таком роде шла болтовня, пока не вернулся Тримальхион <…>
     Мы благодарили его за снисходительность и любезность и усиленной выпивкой старались скрыть [душивший нас] смех. Но мы не подозревали, что ещё не прошли, как говорится, и полпути до вершины всех здешних роскошеств. Когда со стола, под звук музыки, убрали посуду, в триклиний привели трёх белых свиней, в намордниках и с колокольчиками на шее. Номенклатор* объявил, что это–двухлетка, трёхлетка и шестилетка.
     Я вообразил, что пришли фокусники, и свиньи, как это бывает в цирках, станут выделывать какие-нибудь штуки. Но Тримальхион рассеял недоумение:
     – Которую из них вы хотите сейчас увидеть на столе? – спросил он, – потому что петухов, пентеево рагу и прочую дребедень и мужики изготовят; мои же повара привыкли целого быка зараз на вертеле жарить.
     Далее он велел позвать повара и, не ожидая нашего выбора, приказал заколоть самую старшую.
     – Ты из которой декурии?* –повысив голос, спросил он.
     – Из сороковой, – отвечал повар.
     – Тебя купили или же ты родился в доме?
     – Ни то, ни другое, – отвечал повар, – я достался тебе по завещанию Пансы.
     – Смотри же, хорошо приготовь её. А не то я тебя в декурию вестовых разжалую.
     Повар, познавший таким образом могущество своего господина, повёл [свою] жертву на кухню.
[...]
     ...Тримальхион все еще разглагольствовал, когда подали блюдо с огромной свиньёй, занявшее весь стол. Мы были поражены быстротой и поклялись, что даже курёнка в такой небольшой промежуток вряд ли приготовить можно, тем более, что эта свинья нам показалась по величине превосходившей даже съеденного незадолго перед тем вепря. Но Тримальхион со все возраставшим вниманием присматривался к ней:
     – Как? как? – вскричал он, – свинья не выпотрошена? Честное слово, не выпотрошена! Позвать, позвать сюда повара!
     К столу подошел опечаленный повар и заявил, что он забыл выпотрошить свинью.
     – Как это так забыл? – заорал Тримальхион. – Подумаешь, что он забыл подсыпать перцу или тмину! Раздевайся.
     Без промедления повара раздели, и он с печальным видом стал между двух истязателей. Все стали просить за него, говоря:
     – Это бывает. Пожалуйста, прости его; если он еще раз сделает, никто из нас не станет за него просить.
     Один я только поддался порыву неумолимой жестокости и шепнул на ухо Агамемнону:
     – Этот раб, вероятно, большой негодяй! Как это забыть выпотрошить свинью? Я бы не простил, если бы он даже с рыбой что-нибудь подобное сделал.
     Но Тримальхион рассмеялся и сказал:
     – Ну, если ты такой беспамятный, вычисти-ка эту свинью сейчас, на наших глазах.
     Повар снова надел тунику и, вооружившись ножом, дрожащей рукой полоснул свинью по брюху крест-накрест. И сейчас же из прореза, поддаваясь своей тяжести, градом посыпались кровяные и жареные колбасы.

     Вся челядь громкими рукоплесканиями приветствовала эту штуку и единогласно возопила: – На здоровье Гайю! – повара же почтили стаканчиком вина, а также поднесли ему серебряный венок и кубок на блюде коринфской бронзы. [Заметив], что Агамемнон внимательно рассматривает это блюдо, Тримальхион сказал:
     – Только у меня одного и есть настоящая коринфская бронза.
     Я ожидал, что он, по своему обыкновению, из хвастовства скажет, что ему привозят сосуды прямо из Коринфа. Но вышло ещё лучше.
     – Вы, возможно, спросите, как это так я один владею коринфской бронзой, – сказал он. – Очень просто: медника, у которого я покупаю, зовут Коринфом, что же ещё может быть более коринфского, чем то, что делает Коринф? <…>

     …Тримальхион кончил, а гомеристы* вдруг завопили во все горло, и тотчас же на серебряном блюде, весом в 200 фунтов, был внесён варёный телёнок со шлемом на голове. За ним следовал Аякс*, жонглируя обнажённым мечом, и, изображая сумасшедшего, под музыку разрубил на части теленка и разнёс куски изумлённым гостям.

     Мы не успели налюбоваться на эту изящную затею, как вдруг потолок затрещал с таким грохотом, что затряслись стены триклиния. Я вскочил, испугавшись, что вот-вот с потолка свалится какой-нибудь фокусник; остальные гости, не менее удивленные, подняли головы, ожидая, что нового возвестят нам небеса. Потолок разверзся, и огромный обруч, должно быть содранный с большой бочки, по кругу которого висели золотые венки и баночки с мастями, начал медленно опускаться из отверстия. После того как нас просили принять это в дар, мы взглянули на стол.
     Там уже очутилось блюдо с пирожным; посреди его находился Приап* из теста, держащий, по обычаю, корзину с яблоками, виноградом и другими плодами. Жадно накинулись мы на плоды, но уже новая забава усилила веселье. Ибо из всех плодов, из всех пирожных при малейшем нажиме забили фонтаны шафрана, противные струи которого попадали нам прямо в рот. Полагая, что блюдо, окроплённое соком этого употребляющегося лишь при религиозных церемониях растения, должно быть священным, мы встали и громко воскликнули:
     – Да здравствует божественный Август, отец отечества*!
     Когда же и после этой здравицы многие стали хватать плоды, то и мы набрали их полные салфетки…

     В это время вошли три мальчика в белых подпоясанных туниках; двое поставили на стол Ларов* с шариками на шее; третий же с кубком вина обошёл весь стол, восклицая:
     – Да будет над вами милость богов!
     [Тримальхион] сказал, что их зовут Добычником, Счастливчиком я Наживщиком. В это же время из рук в руки передавали портрет Тримальхиона, очень похожий; все его целовали, и мы не посмели отказаться<…>

     …Тримальхион… потом приказал налить вина в большую чашу и дать выпить сидевшим в ногах рабам, прибавив при этом:
     – Ежели кто пить не станет, вылей ему на голову. Делу время, но и потехе час.

     За этим проявлением человеколюбия последовали такие лакомства, что – верьте, не верьте – мне и теперь, при воспоминании, дурно делается. Ибо вместо дроздов нас обносили жирной пулярдой и гусиными яйцами в гарнире, причём Тримальхион важным тоном просил нас есть, говоря, что из кур вынуты все кости.
     Вдруг в двери триклиния постучал ликтор, и вошел в белой одежде, в сопровождении большой свиты, новый сотрапезник. Поражённый его величием, я вообразил, что пришел претор, и потому хотел было вскочить с ложа и спустить на землю босые ноги. Но Агамемнон посмеялся над моей почтительностью и сказал:
     – Сиди, глупый ты человек. Это Габинна, севир* и в то же время каменщик. Говорят, превосходно делает надгробные памятники.

     Успокоенный этим объяснением, я снова возлег и с большим интересом стал рассматривать вошедшего Габинну, Он же, изрядно выпивший, опирался на плечи своей жены: на голове его красовалось несколько венков; духи с них потоками струились по лбу и попадали ему в глаза; он разлегся на преторском месте и немедленно потребовал себе вина и тёплой воды. Заразившись его весёлым настроением, Тримальхион спросил и себе кубок побольше и осведомился, как принимали Габинну [в доме, откуда он только явился.
     – Все у нас было, кроме тебя, – отвечал тот. – Душа моя была с вами]; а в общем было прекрасно. Сцисса правила девятидневную тризну по бедном своем рабе, которого она при смерти на волю отпустила; думаю, что у Сциссы будет большая возня с собирателями двадесятины. Потому что покойника оценивали в 50.000. – Все, однако, было очень мило, хотя и пришлось половину вина вылить на его останки.

     И что же подавали? – спросил Тримальхион. – Скажу всё, что смогу, – ответил Габинна, – память у меня такая хорошая, что я собственное имя частенько забываю. На первое была свинья, увенчанная колбасами, а кругом чудесно изготовленные потроха и сладкое пюре и, разумеется, домашний хлеб-самопёк, который я предпочитаю белому… Затем подавали холодный пирог и превосходное испанское вино, смешанное с горячим мёдом. Поэтому я и пирога съел немалую толику, и мёда до жадной души выпил. Приправой ей служили: горох, волчьи бобы, орехов, сколько угодно, и по одному яблоку на гостя; мне, однако, удалось стащить парочку – вот они в салфетке … Ах, да, госпожа моя мне напоминает [что я ещё кое-что позабыл]. Под конец подали медвежатину, которой Сцинтилла неосторожно попробовала и чуть не изрыгнула всех своих внутренностей. Я же, напротив, целый фунт съел, потому что на кабана очень похоже. Ведь, говорю я, медведь пожирает людишек; тем паче следует людишкам пожирать медведя. Затем были ещё: мягкий сыр, морс, по улитке на брата и печёнка в терринках, и яйца в гарнире, и рубленые кишки, и репа, и горчица, и винегрет. Ах, да! Потом ещё обносили тмином в лохани; некоторые бесстыдно взяли по три пригоршни <…>

     Когда спокойствие восстановилось, Тримальхион приказал вторично накрыть на стол. Мгновенно рабы сняли все столы и принесли новые, а пол посыпали окрашенными шафраном и киноварью, опилками и – чего я раньше нигде не видывал – толчёной слюдой.

     – Ну, – сказал Тримальхион, – думаю, что теперь угожу вам угощением, потому что вторую трапезу для вас подают. Итак, если есть там что хорошенькое – тащи сюда.

     Между тем, александрийский мальчик, заведывающий горячей водой, защелкал, подражая соловью…
     – Переменить! – закричал Тримальхион<…>

     …Никогда бы, кажется, не кончилось это мучение, если бы не подали новой еды – дроздов-пшеничников, начинённых орехами и изюмом. За ними последовали сидонские яблоки, утыканные иглами, наподобие ежей. Все это было ещё переносимо. Но вот притащили блюдо столь чудовищное, что, казалось, лучше с голоду помереть, [чем к нему прикоснуться]. По виду это был жирный гусь, окружённый всевозможной рыбой и птицей.
     – Всё, что вы здесь видите, – сказал Тримальхион, – из одного теста сделано.
     Я, догадливейший из людей, сразу сообразил, в чём дело:
     – Буду очень удивлен, – сказал я, наклонившись к Агамемнону, – если все это не сработано из навоза или глины. В Риме, на сатурналиях, мне случалось видеть такие подобия кушаний.

     Не успел я вымолвить этих слов, как Тримальхион сказал:
     – Пусть я разбухну, а не разбогатею, если мой повар не сделал всего этого из свинины. Дорогого стоит этот человек. Захоти только, и он тебе из свиной матки смастерит рыбу, из сала – голубя, из окорока – горлинку, из бёдер – цыплёнка; и к тому же, по моему измышлению, имя ему наречено превосходное; он зовется Дедалом. Чтобы вознаградить его за хорошее поведение, я ему выписал из Рима подарок – ножи из норийского железа.
     Сейчас же он велел принести эти ножи и долго ими любовался; потом и нам позволил испробовать их остроту, прикладывая лезвие к щекам.
     Вдруг вбежали два раба, имевшие такой вид, точно они поссорились у водоёма; по крайней мере, оба несли на плечах амфоры. Тщетно пытался Тримальхион рассудить их, они продолжали ссориться и совсем не желали подчиниться его решению; наконец, один другому одновременно разбил палкой амфору. Поражённые невежеством этих пьяниц, мы внимательно следили за дракой и увидали, что из осколков амфор вывалились устрицы и ракушки, которые один из рабов подобрал, разложил на блюде и стал обносить всех. Искусный повар ещё увеличил это великолепие: он принёс на серебряной сковородке жареных улиток, напевая при этом дребезжащим и весьма отвратительным голосом.

     Затем началось такое, что просто стыдно рассказывать: по какому-то неслыханному обычаю, кудрявые мальчики принесли духи в серебряных флаконах и натерли ими ноги возлежащих, предварительно опутав голени, от колена до самой пятки, цветочными гирляндами. Остатки же этих духов были вылиты в сосуды с вином и в светильники...

(Петроний Арбитр, «Сатирикон»)

_____________________________________

* Триклиний – пиршественный зал, столовая, выделенная в отдельную комнату под влиянием греческой традиции. Римляне ели, возлежа на ложах-«клиниях» (греч.). Древние римляне ели за квадратным столом (mensa), окруженным с трёх сторон обеденными кушетками (lecti), с каждой стороны по одной; на четвертой стороне не было кушетки, так как оттуда подавали кушанья. На каждой кушетке могли возлежать по 3 человека, так что всего могли возлежать за столом 9 человек. В поздние времена в одном столовом зале могло располагаться несколько триклиниев.
* Из 3 мест на каждой кушетке лучшим считалось первое, так как оно находилось у самой спинки кушетки; остальные 2 могли облокачиваться только на несколько возвышенную переднюю часть кушетки. Сам хозяин возлежал на первом месте нижней кушетки. На средней кушетке важнейшим и почётнейшим местом считалось не первое, а третье, так наз. locus consularis; занимавший его гость находился подле хозяина.
* Сони — мелкие и средние по размерам грызуны, внешне похожие на мышей (наземные формы) или на белок (древесные формы). Длина тела от 8 до 20 см.
* Терпентиновое дерево – один из видов сосновых, из которых добывался терпентин (скипидар).
* Селибр, или либра – древнеримский фунт (327,45 г).
* Винноягодник – небольшая птица
* «Марс любит равенство» — то есть: все равны перед богом.
* Опимианский фалерн. Столетний — Лучшим вином считалось разлитое при консуле Опимии (в 121 году до н.э.). Здесь «столетний» – условное обозначение старого вина, хотя, судя по всему, это вино было поддельным.
* «Горе нам, беднякам!..» – такие стихи, состоящие из двух или более гекзаметров и одною пентаметра, встречаются лишь в простонародных надписях – очередное свидетельство невежества хозяина.
* Над Овном – овечий горох, над Тельцом – говядину кусочками, над Близнецами – почки и тестикулы – очевидные аллюзии – почки и тестикулы как органы-«близнецы», неясно с Раком и Стрельцом (Лупоглаз (oclopeta) — неизвестное морское животное с выпученными глазами).
* Гиппарх Никейский — древнегреческий астроном, механик, географ и математик II века до н. э., часто называемый величайшим астрономом античности. Арат – под таким именем известны три древнегреческих государственных деятеля.
* из мима «Лисерпициария».— Мимами назывались драматизированные фарсы, от текста которых до нас дошли только разрозненные отрывки. Мим «Ласерпициарий» нам совершенно неизвестен.
* Марсий – сатир, вызвавший Аполлона на музыкальное состязание и проигравший. За дерзость Аполлон содрал с него кожу. Кровь Марсия превратилась в реку, текущую через Келены.
* Эсседарий — один из видов гладиаторов. Вооружённый луком и стрелами, ездил на колеснице по краю арены – вступить с ним в прямую схватку было весьма сложно.
* Его зовут Режь — Раба Трималхиона звали Carpus. Звательный падеж от этого слова однозвучен с повелительным наклонением глагола саrреrе — рвать, резать. Таким образом, говоря «Саrре», Трималхиоя одновременно и называет раба по имени, и приказывает ему резать кушанье. Возможно, что этот раб был из дакийского народа карпов (Carpi).
* «Таким ли вы знали Улисса?» — ставшее поговоркой восклицание Лаокоона из «Энеиды» Вергилия.
* зачем кабана подали в колпаке? – фригийский колпак надевался на вольноотпущенника.
* именуя себя то Бромием, то Лиэем, то Эвием – прозвища Диониса
* Вакх – то же, что Дионис (у римлян)
* Номенклатор — в Римской империи специальный раб, вольноотпущенник, реже слуга, в обязанности которого входило подсказывать своему господину (из патрициев) имена приветствовавших его на улице господ и имена рабов и слуг дома.
* Декурия - вообще, отделение в 10 человек. На такие десятки в Риме разделялись курии патрициев, всадников, сенаторов. Число 10 при этом не всегда строго соблюдалось. Что тут имеется в виллу, неясно.
* Гомеристами назывались актеры, разыгрывавшие сцены из гомеровских поэм на основе их текста.
* Аякс – зд. Аякс Малый или Аякс Олеид – один из двух героев «Илиады» Гомера с таким именем. Был известен своим буйным и дерзким нравом.
* Приап – древнегреческий бог плодородия; полей и садов — у римлян. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.
* Август, Отец отечества – император (Август – также не имя, а титул; а вот «Отец отечества» – почётный титул, присуждавшийся не только императорам. Но здесь явно речь об императоре и обязательном его восхвалении).
* Лары – у древних римлян божества, покровительствующие дому, семье и общине в целом. Фамильные лары были связаны с домашним очагом, семейной трапезой, с деревьями и рощами, посвящавшимися им в усадьбе.
* Севиры, наряду с августалами – служители культа императора



Пир Тримальхиона


Петроний Арбитр (ум. ок. 65 г.н.э.) жил во времена императора Нерона (54–68 г.н.э.), был проконсулом в малоазийской провинции Вифиния, славился особой роскошью жизни, слыл знатоком искусств, этикета и кулинарии; был близок двору императора, при котором выполнял роль ценителя (арбитра) утончённых наслаждений. Был, как и Сенека, обвинён в участии в заговоре Пизона против императора и покончил жизнь самоубийством. Описание пира Тримальхиона – фрагмент из произведения Петрония «Сатирикон», в котором описаны похождения трёх воров-проходимцев, случайно оказавшихся на пиру у богача-вольноотпущенника Тримальхиона. Повествование ведется от лица одного из трёх товарищей, Энколпия. Петроний ярко рисует картину римских нравов раннеимператорской эпохи.

Перев. с лат. под ред. Б.И.Ярхо.

Настроение: хм...
Tags: ,

(7 комментариев | Оставить комментарий)

Comments
 
[User Picture]
From:monviso
Date:Май 15, 2017 09:19 am
(Link)
От одного вида бараньей печенки истекла слюной.
А до обеда еще два часа...
[User Picture]
From:skazka_bochki
Date:Май 15, 2017 11:44 am
(Link)
Замечательные трапезы! После обеда их рассматривать - одно удовольствие!)
Отдельное спасибо за текст!
Когда читала про яйца ("Я едва не бросил своего яйца, заметив в нем нечто вроде цыпленка"), вспомнила про балют - вот уже отвратительнее блюда нет, наверное(
[User Picture]
From:atsman
Date:Май 15, 2017 01:09 pm
(Link)
Браво!
Я порылся во "Всемирной библиотеке" и нашел этот забытый всеми опуск. :)))

Все возлегли на ложа, исключая только самого Павла, которому, по новой моде, оставили высшее место за столом. Посередине закусочного стола находился ослик коринфской бронзы с тюками на спине, в которых лежали с одной стороны репчатый, с другой – зеленый лук. Над ослом возвышалось серебряное блюдо, на котором были выгравированы имя Павла и название его блога. В нем был хорошо охлаждённый отвар от картошки, а на припаянных к ним перекладинах лежали отварной картофель, укроп, петрушка, перец. Мы черпали отвар, клали в него лук, картошку, укроп, петрушку... Павел угощал своей знаменитой тюрей!
В это время принесли стеклянные амфоры, на горлышках коих имелись ярлыки с надписью "Три старика".
Когда надпись была прочтена, Павел всплеснул руками и воскликнул:
– Увы! Увы нам! Неужели нам грозит старость? Посему давайте пить, дабы уничтожить старость. Кто, кроме меня, даст вам возможность покончить со СТАРОСТЬЮ?
Мы пили и удивлялись столь изысканной роскоши.
Возгласы одобрения были прерваны появлением необычного блюда. Павел сказал: «Прошу приступить к обеду».
При этих словах четыре раба, приплясывая под музыку, подбежали и сняли с блюда его крышку. И мы увидели на нём шашлык из курдюка и бараньей печени в окружении печёных шампиньонов, тонких лепёшек, свежих черри и сладких перцев... На четырёх углах блюда мы заметили четырёх Марсиев, из мехов которых вытекало сухое красное вино. Мы разразились рукоплесканиями, и весело принялись за изысканное кушанье.
Вдруг вне триклиния раздался невероятный шум, и вот – внесли огромное блюдо, на котором лежал изрядной величины жареный лосось. Вокруг лосося лежали картофель жареный, капуста квашеная с тмином и острым красным перцем, помидоры.
Мы благодарили Павла за угощение и любезность, но не подозревали, что ещё не прошли, как говорится, и полпути до вершины всех здешних роскошеств. Когда со стола, под звук музыки, убрали посуду, в триклиний внесли привели трёх белых уток, в намордниках и с колокольчиками на шее. Номенклатор объявил, что это–двухлетка, трёхлетка и шестилетка.
Я вообразил, что пришли фокусники, и утки, как это бывает в цирках, станут выделывать какие-нибудь штуки. Но Павел рассеял недоумение:
– Которую из них вы хотите сейчас увидеть на столе?
И приказал заколоть самую старшую.
Повар повёл свою жертву на кухню.
[...]
...Павел все еще разглагольствовал, когда подали блюдо с огромной уткой, занявшее весь стол. Мы были поражены быстротой и поклялись, что даже курёнка в такой небольшой промежуток вряд ли приготовить можно. Повар рассек утку по брюху крест-накрест. И сейчас же из прореза, поддаваясь своей тяжести, градом посыпались жареные утиные ножки и вслед за ними гречневая каша.
Мы громкими рукоплесканиями приветствовали эту штуку, подняли бокалы с вином и единогласно возопили: – На здоровье!
Едва мы покончили с уткой, а гомеристы вдруг завопили во все горло, и тотчас же на серебряном блюде, весом в 200 фунтов, внесли говядину, тушёную в красном вине с грибами и луком. Короной ей служил лежавший со всех сторон острый красный перец.
– Да здравствует божественный Павел!
(Павлоний Докториус, «Новый Сатирикон»)

Edited at 2017-05-15 13:11 (UTC)
[User Picture]
From:ye_wilde_fox
Date:Май 15, 2017 01:38 pm
(Link)
"Немного не дотянули все же! Не дотянули до того, что описывается ниже!" - многозначительно подмигнула Лисица)
[User Picture]
From:featherygold
Date:Май 16, 2017 02:54 pm
(Link)
Замечательно. Приятного аппетита, дорогой Лектор! рада вас видеть
From:gur64
Date:Май 19, 2017 07:17 pm
(Link)
"Энтузиастическая баранина, поедаемая руками"

Ха! А как вам это?



Заказать не заказал, но к официанткам так это, приглядывался:)
[User Picture]
From:phd_paul_lector
Date:Май 21, 2017 09:57 am
(Link)
:)
другой дневник, на ли-ру. С картинками и фотоальбомом! Разработано LiveJournal.com