Doctor-Lector (phd_paul_lector) wrote,
Doctor-Lector
phd_paul_lector

Category:
  • Mood:

Скромные холостяцкие ужины

еMG_0754эринги.JPG


1.еMG_0754эринги.JPG
Грибы эринги (Pleurotus eryngii, вёшенка степная, степной белый гриб, белый устричный гриб, French horn / King horn mushroom ("гриб-валторна"), обжаренные на топлёном масле, редис с чёрной "четверговой" солью, черри; тайский соус из чёрного перца.

2.еMG_0711брн-яйца.JPG
Бараньи яйца, тушёные с луком, острым перцем и нежирными сливками; сухое красное вино.

3.еMG_0751рльк.JPG
Голяшка свиная (жира нет, мяса почти нет - кость да кожа...), провареннная в тёмном немецком пиве и обжаренная, квашеная капуста, болгарский перец.

4.еMG_0783.JPG
"Греческий" йогурт с малиной, голубикой и ежевикой; напиток из пахты (кажется, от "Савушкина продукта").

5.еMG_0781.JPG
Загул!.. обнаружил в давным-давно пустой (как я думал) фляжке грамм сорок-пятьдесят водки :) - так что гуляю! Свинина жареная, с луком и острым перцем, капуста квашеная, редис как в (1), огурец солёный, салат из капусты "корейский", петрушка - ну и да, преступная и порочная стопка водки. Хреновой (в смысле с хреном).

6.
Стейк говяжий мачете ЖВнЧСГ, зелень чеснока, черри. Ну и отдельно там была ещё крупная розовая гималайская соль.


*       *       *




(обе - "Писающие говяжьи яйца")


("Особые тестикулы. Когда я с тобой - я счастлив!")

*       *       *


          «Пётр Громов после смерти родителя зажил широко.
          – Всё время на цепи сидел, как шавка… Раскачаться надо, мошной тряхнуть…
          И в день Марии Египетской именины своей жены справил на славу. Поздравил её после обедни и не упустил сказать:
          – Ты все-таки не подумай, что тебя ради будет пир горой… А просто так, из анбиции…
          Гости толклись весь день. Не успев как следует проспаться, вечером вновь явились – полон дом. Мария Кирилловна хлопотала на кухне, гостей чествовал хозяин.
          Зала – довольно просторная комната в пестрых обоях, потолок расписан петухами и цветочками, а в середине – рожа Вельзевула, в разинутый рот ввинчен крюк, поддерживающий лампу со стеклянными висюльками.
          Посреди залы – огромный круглый стол; к нему придвинут поменьше – четырёхугольный, специально для «винной батареи», как выражался господин пристав – почётнейший гость, – из штрафных офицеров, грудь колесом, огромные усы вразлёт.
          – Ну вот, гуляйте-ка к столу, гуляйте! – посмеиваясь и подталкивая гостей, распоряжался хозяин в синей, толстого сукна поддёвке. – Отец Ипат, лафитцу! Кисленького. Получайте…
          – Мне попроще. – И священник, елозя рукавом рясы по маринованным рыжикам, тянется к графину.
          – А ты сначала виноградного, а потом и всероссийского проствейна, – шутит хозяин. – А то ерша хвати, водки да лафитцу.
          – Поди ты к монаху в пазуху, – острит священник. – Чего ради? А впрочем… – Он смешал в чайном стакане водку с коньяком. – Ну, дай Бог! – и, не моргнув глазом, выпил: – Зело борзо!
          Старшина с брюшком, борода тёмно-рыжая, лопатой, хихикнул и сказал:
          – До чего вы крепки, отец Ипат, Бог вас храни… Даже удивительно.
          – А что?
          – Я бы, простите Бога ради, не мог. Я бы тут и окочурился.
          – Привычка… А потом – натура. У меня папаша от запоя помер. Чуешь?
          – Ай-яяй!.. Царство им небесное, – перекрестился старшина, взглянув на лампадку перед кивотом, и хлопнул рюмку перцовки: – С именинницей, Пётр Данилыч!
          – Кушайте во славу… Господин пристав! Чур, не отставать…
          – Что вы!.. Я уже третью…
          – Какой там, к шуту, счёт… Иван Кондратьич, а ты чего?.. А еще писарем считаешься.
          – Пожалуйста, не сомневайтесь… Мы свое дело туго знаем, – ответил писарь, высокий, чахоточный, с маленькой бородкой; шея у него – в аршин.
          Было несколько зажиточных крестьян с жёнами. Все жёны – с большими животами, «в тягостях». Крестьяне сначала конфузились станового, щёлкали кедровые орехи и семечки; потом, когда пристав пропустил десятую и, чуть обалдев, превратился в весёлого телёнка, крестьяне стали поразвязней, «дёргали» рюмку за рюмкой, от них не отставали и беременные жёны.
          Самая замечательная из всех гостей, конечно, Анфиса Петровна Козырева, молодая вдова, красавица, когда-то служившая у покойного Данилы в горничных девчонках, а впоследствии вышедшая за ротного вахмистра лейб-гусарского Его Величества полка Антипа Дегтярёва, внезапно умершего от неизвестной причины на вторую неделю брака. Она не любила вспоминать о муже и стала вновь носить девичью фамилию.
          Бравый пристав, невзирая на свое семейное положение, довольно откровенно пялил сладкие глаза на её высокую грудь, чуть-чуть открытую.
          Она же – нечего греха таить – слегка заигрывала с самим хозяином. Угощал хозяин всякими закусками: край богатый, сытный, и денег у купца невпроворот. Нельмовые пупы жирнущие, вяленое, отжатое в сливках, мясо, оленьи языки, сохатиные разварные губы, а потом всякие кандибоберы заморские и русские, всякие вина – английских, американских, японских погребов.
          Гости осмелели, прожорливо накинулись на яства,  – говорить тут некогда,  – громко, вкусно чавкали, наскоро глотали, снова тыкали вилками в самые жирные куски, и некоторых от объедения уже бросило в необоримый сон.
          Но это только присказка. И лишь пробили стенные часы десять, а под колпаком – тринадцать, вплыла в комнату сама именинница, кротко улыбаясь бесхитростным лицом и всей своей простой, тихой, в коричневом платье, фигурой.
          – Ну, дорогие гостеньки, пожалуйте поужинать… – радушно сказала она. – Гуляйте в столовую, гуляйте.
          Всё вдруг смолкло: остановились вилки, перестали чавкать рты.
          – Поужи-и-нать? – хлопнул себя по крутым бёдрам отец Ипат, засвистал, присел, потешно схватившись за бородку. – Да ты, мать, в уме ли? – И захохотал.
          Пристав закатился мягким, благопристойным смехом и, щёлкнув шпорами, поцеловал руку именинницы.
          – Пощадите!.. Что вы-с… Еле дышим…
          – Без пирожка нельзя… Как это можно, – говорила именинница. – Анфисушка, отец Ипат, пожалуйте, пожалуйте в ту комнату. Гуляйте…
          Всех охватило игривое, но и подавленное настроение: животы набиты туго, до отказа, – отродясь такого не было, чтобы обед, а после обеда – этакая сытная закуска, а после закуски – ужин…
          Крестьяне стояли, выпучив глаза, и одёргивали рубахи; их жёны икали и посмеивались, прикрывая рот рукой.
          Однако, повинуясь необычному гостеприимству, толпой повалили в столовую. Низкорослый толстенький отец Ипат дорогой корил хозяина:
          – А почему бы не предупредить… Я переложил дюже… Эх, Петр Данилыч!.. А впрочем… Могий вместити да вместит… С чем пирог-то? С осетром небось? Фю-фю… Лю-ю-блю пирог.
          За столом шумно, весело. Поначалу как будто гости призадумались, налимью уху кушали с осторожностью, пытая натуру: слава Богу, в животах полное благополучие, для именинного пирога места хватит. А вот некоторые в расчётах зело ошиблись, и после пятого блюда, а именно – гуся с кашей, отец Ипат, за ним староста и с превеликим смущением сам господин пристав куда-то поспешно скрылись, якобы за платком в шинель или за папиросами, но вскоре пожаловали вновь, красные, утирая заплаканные глаза и приводя в порядок бороды.
          – Анфиса Петровна! Желаю выпить… только с тобой. Чуешь? – звонко, возбуждённо говорил хозяин и тянулся чокнуться с сидевшей напротив него красавицей-вдовой.
          – Ах, чтой-то право, – жеманилась Анфиса, надменно, со злой усмешкой посматривая на именинницу.
          – Ну, не ломайся, не ломайся… Эх ты, малина!.. Ведь я тебя ещё девчонкой вот этакой, голопятенькой знавал…
          – А где-то теперича Прошенька наш?.. – вздохнула Марья Кирилловна, усмотрев, как моргает нахальная вдова купцу, а тот…
          – Прохор теперь большо-о-й, – сказал отец Ипат, аппетитно, с новым усердием обгладывая утиную ножку. – Надо Бога благодарить, мать… Вот чего…
          – Да ведь край-то какой!.. А он – мальчишка, почитай.
          – Смелым Бог владеет, мать… Поминай в молитвах, да и всё.
          – Вы помяните у престола, батюшка…
          – Помяну, мать, помяну… Ну-ка, клади, чего там у тебя? Поросёнок, что ль? Смерть люблю поросятину… Зело борзо!..
          – А ну, под поросёнка! – налил пристав коньяку. – Хе-хе-хе!.. Ваше здоровье, дражайшая! – крикнул он и так искусно вильнул глазами, что на его приветствие откликнулись сразу обе женщины: «Кушайте, кушайте!» – Анфиса и Марья Кирилловна.
          – А поросёнок этот, простите Бога ради, доморощенный? – поинтересовался старшина, которого начало изрядно пучить, – отличный поросёнок… Видать, что свой… Вот у меня в третьем годе…
          – Анфиса!.. Анфиса Петровна!.. настоящая ты пава…
          – Кто? Кто такой?
          – Прошенька-то ведь у меня единственный…
          – Ах, хорош, хорош паренёк, простите великодушно.
          – Петрован!.. Слышь-ка… Данилыч… Эй! Хозяин!
          – Погодь! Дай ему с кралей-то, – развязали языки крестьяне.
          – Эх, на тройках бы… Анфиса! А?
          – На тройках?.. Зело борзо!.. – вскрикнул веселый отец Ипат. – Мать, чего там у тебя ещё?..
          Притащили гору котлет из рябчиков.
          – Мимо… не желаем!.. – закричал белобородый румяный старик. – Ух, до чего!.. Аж мутит.
          – Нет, мать… Ты этак нас окормишь.
          – Кушайте, дорогие гости, кушайте.
          – Ешь, братцы, гуляй!.. Царство небесное родителю моему… Капиталишко оставил подходящий…
          – А ты на церковь жертвуй! Духовным отцам своим.
          – На-ка, выкуси! Ххха-ха!.. Мы ещё сами поживём… Анфиса, верно?
          – Наше дело сторона, – передёрнула та круглыми плечами.
          – А вот киселька отведайте!.. С молочком, с ватрушечками. Получайте.
          – А подь ты с киселём-то!.. Ну, кто едет?.. Эй, Гараська! Крикни кучеру… Тройку!..
          – Постыдись! – кротко сказала жена, сдерживая раздражение.
          – К чёрту кисели, к чёрту!..
          – Нет, Петр Данилыч… Погоди, постой… До киселька я охоч… – И священник, икая, наложил полную тарелку.
          – Господа, тост!.. – звякнул пристав шпорами и, браво крутя ус, покосился на ясное, загоревшееся лицо Анфисы. – Уж если вы, Пётр Данилыч, решили широко жить, давайте по-благородному. Тост!
          – К чёрту тост! К чёрту по-благородному! – махал руками, тряс кудлатой бородой хозяин: – Тройку!.. Анфисушка, уважь…
          – Постыдись ты, Петруша… Людей-то постыдись…
          – Людей?! Ха-ха!.. – И, вынув пухлый бумажник, хлопнул им в ладонь. – Во!.. Тут те весь закон, все люди…
          После ужина затеяли плясы. Но у плясунов пьяные ноги плели Бог знает что, и от обжорства всех мутило. Отец Ипат, выставив живот, тяжело пыхтел в углу, вдавившись меж ручек кресла.
          – Обкормила ты нас, мать, зело борзо. Ведь этакой прорвой пять тысяч народу насытить можно…
          – Едем! – появился Петр Данилыч в оленьей дохе и пыжиковой с длинными наушниками шапке. – Анфиса! Батя!..
          И в тесной прихожей, где столпившиеся гости тыкались пьяными головами в чужие животы, в зады, Пётр Данилыч громко, чтоб все слышали, говорил оправлявшей пуховую шаль вдове:
          – Хоть я, может, и не люблю тебя, Анфиса… при всех заявляю и при тебе равным манером, отец Ипат… Что мне ты, Анфиска? Тьфу!.. Из-под дедушки Данилы горшки носила. Ну, допустим, рожа у тебя… это верно – что, и всё такое, скажем, в аккурате… Одначе едем кататься вместях. Назло бабе своей. Реви, фефела, реви… Едем, Анфиска!!!
          Под звёздным небом все почувствовали себя бодрее. Отец Ипат прикладывал к вискам снег и отдувался.
          Тройка вороных смирно ждала.
          – Марковай, слезовай! – шутливо проблеял батя кучеру Марку, копной сидевшему на козлах в вывороченной вверх мехом яге и собачьих мохнатках.
          – Слезовай, Марковай!
          – А ты сам, батя, что ли?.. Мотри, кувырнёшь хозяина-то, – покарабкалась с козел, бухнула в сугроб копна.
          – Ну, скоро вы? – горел нетерпением купец.
          – Живчиком!.. Марковай, ну-ка засупонь меня… Не туго!.. Пошто туго-то?! – хрипел отец Ипат. – Аж глаза на лоб. Уф!.. Ну и нажрался… – Перетянутый кушаком по большому животу, он взгромоздился на козлы, забрал в горсть вожжи и, взмахнув кнутом, залихватски свистнул: – Ну-у, вы!.. Богова мошкара… фють!!
          Гладкие кони закусили удила, помчались. На первой же версте, на повороте, сани хватились о пень, седоки врезались торчмя в глубокий сугроб, а тройка, переехав священника санями, скрылась.
          – Править бы тебе, кутья прокислая, дохлой собакой, а не лошадьми! – выпрастывая из снега хохотавшую Анфису, сердился Пётр Данилыч.
          – Но, но… Ты полегче… – подбирая меховую скуфью с рукавицами, огрызался отец Ипат. – И не на таких тройках езживали.
          Вся сельская знать, бывшая на именинах, мучилась животами суток трое. Отец Ипат благополучно отпился огуречным рассолом, пристав перепробовал все средства из походной аптечки Келлера, староста выгонял излишки банным паром, редькой.
          А сам хозяин неделю ходил с завязанной шеей и не мог поворотить головы.
          – Ямщичок!.. Чёртов угодничек! – брюзжал он на попа...»

(В.Я.Шишков, «Угрюм-река»)

Tags: еда
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments